Выберите страну:

Григорьев Аполлон Александрович – биография || Григорьев Аполлон - Стихи


Григорьев Аполлон Александрович – биография || Григорьев Аполлон - Стихи
Григорьев Аполлон Александрович – биография

Григорьев Аполлон Александрович – биография

Аполло́н Алекса́ндрович Григо́рьев (16 [28] июля 1822, Москва — 25 сентября [7 октября] 1864, Санкт-Петербург) — русский поэт, литературный и театральный критик, переводчик, мемуарист, идеолог почвенничества, автор ряда популярных песен и романсов.

Ранние годы

Аполлон Григорьев родился 16 (28) июля 1822 года в Замоскворечье от связи титулярного советника Александра Ивановича Григорьева (1788—1863) с дочерью крепостного кучера. В силу этого над мальчиком висела реальная угроза быть зачисленным в крепостные. Перепуганные родители сразу отдали его в московский Сиротский дом – всех, кто попадал туда, записывали в мещанство. Но Аполлон пробыл там недолго: через полгода, после венчания родителей, он вернулся домой. Однако так и остался мещанином, пока не получил личного дворянства в 1850 году, по выслуге лет. Клеймо простолюдина не давало покоя Григорьеву на протяжении всей юности.
Лишь после венчания родителей в 1823 году его забрали из Воспитательного дома.

В детстве характер мальчика дал себя знать через необъяснимую тягу к чудесному и мистическому. Его окружали и питали суеверия и предания дворовых, он долго был под впечатлением рассказов старого деда, дальнего родственника, живущего в мезонине их дома в Замоскворечье, который только и делал, что читал священные книги и рассказывал с полной верой истории о мертвецах и колдунах. Поэтому же Аполлона рано увлек Гофман. Вот это фантастическое настроение было самым дорогим во всей его жизни. Он всегда стремился снова и снова испытать «это сладко–мирительное, болезненно дразнящее настройство, эту чуткость к фантастическому, эту близость иного странного мира».

По темпераменту он был меланхолик. Часто по вечерам мальчик испытывал болезненное беспричинное тоскливое чувство. Переживание какой–то лишенности и покинутости в той или иной степени не покидало Григорьева всю жизнь. Родителям Григорьева было чуждо такое мироощущение. Отчужденность и замкнутость сына в семье постоянно росла. Безразличие отца Александра Ивановича (1787-1863), его ленивые наставления и беспричинные взрывы бешенства; мелочная, придирчивая, неотступная опека матери Татьяны Андреевны (1800-1854) – вот атмосфера григорьевского дома. Пребывание мальчика рядом с родителями сопровождалось постоянными ощипываниями и одергиваниями, упреками за сделанные и несделанные шалости. Уж если родители дали ему что-то – так это комплекс неполноценности.

Картины детства в самом сердце купеческой Москвы были впоследствии воскрешены им в книге воспоминаний «Мои литературные и нравственные скитальчества», которая, по мнению Д. Мирского, «передаёт запах и вкус эпохи» не хуже, чем «Былое и думы» Герцена.

Накануне поступления на юридический факультет Московского Университета (так решили родители) наука представлялась Григорьеву особым миром избранных и посвященных, попасть в ряды которых он страстно желал. Но за этим стремлением стояло нечто большее. С одной стороны, учеба была для Аполлона единственным способом выделиться, избавиться от комплекса неполноценности перед сверстниками. Одни превосходили его талантом, как А. А. Фет или Я. П. Полонский, от чего он приходил в отчаяние. Другие – происхождением. Они обладали «дворянской честью» перед ним, представителем податного сословия, не студентом, а простым слушателем, не имеющим права на офицерский чин. Григорьев ощущал себя смущенным перед ними и в тайных мыслях проклинал судьбу, сыгравшую с ним злую шутку.

С другой стороны, Аполлон верил, что, став ученым, он выполнил бы сыновний долг, оправдав надежды родителей. Тем самым он обрел бы самостоятельность от их авторитета, в частности от нравоучений отца, апеллирующего к своему пансионскому образованию. Быть успешным в науке значило для Григорьева быть на пути к счастью.

Все остальное время он работал не поднимая головы, заучивая конспекты наизусть. Он плакал над учебниками, посвященными наукам, к которым не имел расположения. Он заставил себя стать поклонником популярной в научном мире, но чуждой для своей натуры философии Гегеля, презирающего чувство и превозносящего логический разум. Он постоянно дрожал от мысли об отчислении, но зато он был круглым отличником. Его сочинения хвалил сам попечитель Университета граф С. Г. Строганов, Т. Н. Грановский обратил на него внимание, а Н. И. Крылов, профессор римского права, даже приглашал обедать. В результате в 1842 году Аполлон Григорьев окончил курс лучшим. Но было поздно. Он так упорно насиловал себя учебой, так жестоко и успешно травил свою душу чуждой ей философией, что психика просто не выдержала. У него началась тяжелая депрессия, отравившая Григорьеву всю его короткую жизнь.
Получив хорошее домашнее воспитание, Григорьев окончил Московский университет первым кандидатом юридического факультета (1842).

С декабря 1842 по август 1843 года Аполлон работал университетским библиотекарем. Его мысли были далеко – он раздавал книги, не регистрируя выдачу. Но ему повезло, хватились слишком поздно. То же самое повторилось и с местом секретаря Совета университета. Поступив к своим обязанностям в августе 1843, Григорьев ни разу не вел протоколов заседаний. И это ему тоже сошло с рук – спасли симпатии профессоров. Потерпев неудачу в любви (к Антонине Фёдоровне Корш) и тяготясь своевольством родителей, Григорьев в феврале 1844 внезапно уехал в Петербург.

Здесь Григорьев работал сначала в Управе благочиния (июнь-декабрь 1844), а потом в департаменте Сената (декабрь 1844-июль 1845) – и отовсюду ушел: всякий строгий распорядок он переносил очень болезненно. Ему было лучше или в постели, или в кабаке. Григорьев искал утешения то в масонстве, то в фурьеризме; он думал заняться литературной деятельностью, войти в западнический круг «Отечественных записок» и даже пытался сдать экзамен на магистра права. Но вся эта деятельность не могла заглушить ощущения бессмысленности происходящего. Григорьев был подавлен и смущен, его самолюбие было жестоко уязвлено.

С лета 1845 года целиком посвятил себя литературным занятиям.

Начало творческого пути

Вся его жизнь превратилась в одну учебу, если не считать минут, когда он позволял себе заниматься поэзией. Он дебютировал в 1843 году в июльском номере «Москвитянина» (стихотворение «Доброй ночи!»). Оно было обращено к Антонине Федоровне Корш, безответной любви Аполлона. В нем, как и в большинстве стихотворений за период с 1843 по 1845 годы, Григорьев обращался к романтическим образам роковой страсти при несовместимости характеров двух влюбленных («Ты рождена меня терзать», «Комета», «Над тобою мне тайная сила дана», 1843; «Две судьбы», «Прости», 1844; «Нет, не тебе идти со мной», «Молитва», «Когда в душе твоей, сомнением больной», 1845).

В конце концов Григорьев нашел себе приют у В. С. Межевича, редактора театрального журнала «Репертуар и Пантеон». Это был добрый и сострадательный человек. В августе 1845 года он поселил Григорьева у себя, буквально вытащив молодого человека из пьяного угара дешевых трактиров. С тех пор и до конца 1846 года Григорьев печатался в театральном журнале. Помимо невыразительных статей о театральной жизни («Об элементах драмы в одном провинциальном театре», 1845, «Роберт-Дьявол», «Гамлет в одном провинциальном театре», 1846), Аполлон опубликовал в «Репертуаре и Пантеоне» несколько рассказов, выдержанных в традициях Байрона – скорбь и одиночество одаренной личности («Человек будущего», «Мое знакомство с Виталиным», «Один из многих», «Офелия»). В 1846 году Григорьев издал отдельной книжкой свои стихотворения, встреченные критикой не более как снисходительно Вошедшие в него произведения полностью отражали тот хаос, в котором находилась душа поэта. Здесь была и масонская лирика («Гимны»), и социальная сатира («Город»), и революционные настроения («Когда колокола торжественно звучат», «Нет, не рожден я биться лбом»).

Впоследствии Григорьев не много уже писал оригинальных стихов, но много переводил: из Шекспира («Сон в летнюю ночь», «Венецианского купца», «Ромео и Джульетту») из Байрона («Паризину», отрывки из «Чайльд Гарольда» и др.), Мольера, Делавиня. Образ жизни Григорьева за всё время пребывания в Петербурге был самый бурный, и пьянство, привитое студенческим разгулом, всё более и более его захватывало.

В 1847 Григорьев переселился в Москву и пробовал остепениться. Женитьба на Л. Ф. Корш, сестре известных литераторов Е. Ф. Корша и В. Ф. Корша, ненадолго сделала его человеком правильного образа жизни. Он деятельно сотрудничал в «Московском городском листке», был учителем законоведения в Александровском сиротском институте (1848), в 1850 был переведён в Московский воспитательный дом (до августа 1853), с марта 1851 до мая 1857 был учителем законоведения в 1-й московской гимназии.

Благодаря знакомству с А. Д. Галаховым завязались сношения с журналом «Отечественные записки», в котором Григорьев выступал в качестве театрального и литературного критика в 1849—50 годах.

«Москвитянин»

В конце 1850 г. Григорьев устраивается в «Москвитянине» и становится во главе замечательного кружка, известного под именем «молодой редакции Москвитянина». Без всяких усилий со стороны представителей «старой редакции» — М. П. Погодина и С. П. Шевырёва, как-то сам собою вокруг их журнала собрался, по выражению Григорьева, «молодой, смелый, пьяный, но честный и блестящий дарованиями» дружеский кружок, в состав которого входили А. Н. Островский, Писемские, Б. Н. Алмазов, А. А. Потехин, Печерский-Мельников, Е. Н. Эдельсон, Л. А. Мей, Николай Берг, Горбунов и др. Никто из них не был славянофилом правоверного толка, но всех их «Москвитянин» привлекал тем, что здесь они могли свободно обосновывать свое общественно-политическое миросозерцание на фундаменте русской действительности. Согласно воспоминаниям современника:
«Тут были и провинциальные актеры, и купцы, и мелкие чиновники с распухшими физиономиями — и весь этот мелкий сброд, купно с литераторами, предавался колоссальному, чудовищному пьянству… Пьянство соединяло всех, пьянством щеголяли и гордились

Но сами друзья Островского рассматривали свой образ жизни как сознательное противостояние формальности и холодности отношений аристократического общества. Они прекрасно понимали, что se n’est pas comme il faut5 – и в этом был весь их пафос, их гражданская позиция. Их амплуа – интеллектуальное хулиганство, то есть все, «что называется молодость, любовь, безумие и безобразие». Монологи из Шекспира, Гете и Шиллера перемежались то нецензурными частушками, то чтением пьес Островского, потом начинались споры до драки о Пушкине и Гоголе (кто же все-таки первое светило русской литературы?).

Так, сами собой они оказались в лагере славянофилов, упрекающих Запад за бездуховность и превозносящих русский национальный характер. Но это было не дворянское славянофильство А. С. Хомякова, И. В. Киреевского и К. С. Аксакова, а разночинное. Старшие славянофилы противопоставили светской культуре крестьянина, проникнутого православием. Григорьев же считал крестьян существами забитыми и ограниченными, а официальное православие – догматическим и излишне строгим.

Григорьев был главным теоретиком кружка. В завязавшейся борьбе с петербургскими журналами «оружие» противников всего чаще направлялось именно против него. Борьба эта Григорьевым велась на принципиальной почве, но ему обыкновенно отвечали на почве насмешек: от того, что петербургская критика, в промежуток между Белинским и Чернышевским, не могла выставить людей способных к идейному спору, и оттого, что Григорьев своими преувеличениями и странностями сам давал повод к насмешкам. Особенные глумления вызывали его ни с чем несообразные восторги Островским, который был для него не простой талантливый писатель, а «глашатай правды новой».

В эти годы Григорьев выдвинул теорию «органической критики», согласно которой искусство, включая литературное, должно органически произрастать из национальной почвы. Таковы Островский и его предшественник Пушкин с его «кроткими людьми», изображёнными в «Капитанской дочке». Совершенно чужд русскому характеру, по мысли Григорьева, байронический «хищный тип», ярче всего представленный в русской литературе Печориным.

Островского Григорьев комментировал не только статьями, но и стихами, и при том очень плохими — например, «элегией-одой-сатирой» «Искусство и правда» (1854), вызванною представлением комедии «Бедность не порок». Любим Торцов не на шутку провозглашался здесь представителем «русской чистой души» и ставился в укор «Европе старой» и «Америке беззубо-молодой, собачьей старостью больной». Десять лет спустя сам Григорьев с ужасом вспоминал о своей выходке и единственное ей оправдание находил в «искренности чувства». Такого рода бестактные и крайне вредные для престижа идей, им защищаемых, выходки Григорьева были одним из характерных явлений всей его литературной деятельности и одною из причин малой его популярности.

Вечера единомышленники часто проводили в кабаках, где «мертвецки пьяные, но чистые сердцем, целовались и пили с фабричными», заслушивались цыганскими хорами, упрекали Запад за бездуховность и превозносили русский национальный характер. Характерна выдержка из письма Григорьева Эдельсону от 23 ноября 1857 года (день именин Островского): «Две годовщины этого дня меня терзали: одна — когда читалась «Бедность не порок» и ты блевал наверху, и когда читалась «Не так живи, как хочется» и ты блевал внизу в кабинете.»

Чем больше писал Григорьев, тем больше росла его непопулярность.. Со своими туманнейшими и запутаннейшими рассуждениями об «органическом» методе и разных других абстракциях, он до такой степени был не ко двору в эпоху «соблазнительной ясности» задач и стремлений, что уже над ним и смеяться перестали, перестали даже и читать его. Большой поклонник таланта Григорьева и редактор «Времени», Достоевский, с негодованием заметивший, что статьи Григорьева прямо не разрезаются, дружески предложил ему раз подписаться псевдонимом и хоть таким контрабандным путем привлечь внимание к своим статьям.

За пять лет работы в «Москвитянине» с 1851 по 1856 гг. Григорьев написал более 80 статей (среди них «Русская литература в 1851 году», «Современные лирики, романисты и драматурги», 1852; «Русская изящная литература в 1852 году», 1853; «Проспер Мериме», «Искусство и правда», 1854; «О комедиях Островского и их значении в литературе и на сцене», «Замечания об отношении современной критики к искусству», 1855; «О правде и искренности в искусстве», 1856 и др.). Но идеи «молодой редакции» в обществе остались практически незамеченными. Григорьев в силу своего антирационального характера писал спонтанно и никогда не структурировал текст. В итоге статьи получались неясными и запутанными. К тому же М. П. Погодин был крайне скуп на гонорары. Из-за денег молодая редакция в 1856 году распалась, журнал перестал существовать. Это было тяжелой травмой для Григорьева. Не найдя своей душе покоя, он в июле 1857 года уехал во Флоренцию, устроившись учителем графа И. Ю. Трубецкого.

Последние годы жизни

Поездка через Европу произвела на литератора колоссальное впечатление. «Я истерически хохотал, – писал Григорьев, – над пошлостью Берлина и немцев вообще, над их аффектированной наивностью и наивной аффектацией, честной глупостью и глупой честностью; плакал на Пражском мосту в виду Пражского кремля, плевал на Вену и австрийцев, понося их разными позорными ругательствами и на всяком шаге из какого-то глупого удальства подвергая себя опасностям быть слышимым их шпионами; одурел (буквально одурел) в Венеции, два дня в которой до сих пор кажутся мне каким–то волшебным фантастическим сном».

Впервые в жизни этот человек получил возможность посмотреть на европейское искусство вживую, а не на черно-белых литографиях в альбомах и журналах. Григорьев был потрясен. Он разве что не жил во флорентийских галереях – Уффици и Питти. И только в конце октября 1858 года, благодаря помощи графа Г. А. Кушелева-Безбородко, издателя журнала «Русское слово», неудавшийся воспитатель смог вернуться на родину.

Граф предложил Григорьеву сотрудничество, и весь 1859 год критик писал в «Русском слове», пытаясь передать публике сокровенные мысли и образы, обретенные им во время пребывания за границей. Всего было написано 22 статьи (главные из них: «Взгляд на русскую литературу со смерти Пушкина», «Тургенев и его деятельность, по поводу романа «Дворянское гнездо», «Несколько слов о законах и терминах органической критики»). Речь, конечно, во всех из них шла о Красоте – таинственной силе, способной перевернуть мир. Но в то время, когда готовилась отмена крепостного права, обществу не было никакого дела до рассуждений об эстетике. Статьи Григорьева сильно правили редактора, и он ушел из журнала. В 1860 он писал в разных изданиях и даже редактировал никому не нужный «Драматический сборник».

В 1861 г. возникло «Время» братьев Достоевских, и Григорьев как будто опять вошёл в прочную литературную пристань.
Результат пошуку зображень за запитом "Григорьев Аполлон Александрович"Как и в «Москвитянине», здесь группировался целый кружок писателей «почвенников» — Страхов, Аверкиев, Достоевские и др., — связанных между собою как общностью симпатий и антипатий, так и личною дружбою. К Григорьеву они все относились с искренним уважением. И Аполлон, пусть ненадолго, стал генератором идей и душой журнала. Именно он заронил в душу Федора Михайловича две идеи – о том, что «Красота спасет мир», и о том, что ни западники, ни славянофилы не смогли понять сущность русского народа. Он не туп, но и не свят, его не надо вести силой по дороге западного прогресса, но и не надо умиляться его патриархальным пережиткам. И был еще человек, подтверждающий в глазах Григорьева правильность этой мысли, – это Пушкин. В нем было все лучшее от Запада и все лучшее из России. Именно поэтому «Пушкин – наше все». И об этом скажет Достоевский в своей знаменитой «Пушкинской речи» в 1880 году.

Вскоре почувствовал и в этой среде какое-то холодное отношение к его мистическим вещаниям. В том же 1861 году уехал в Оренбург учителем русского языка и словесности в кадетском корпусе. Не без увлечения взялся Григорьев за дело, но весьма быстро остыл, и через год вернулся в Петербург и снова зажил беспорядочной жизнью литературной богемы, до сидения в долговой тюрьме включительно.

В 1863 г. «Время» было запрещено. Григорьев перекочевал в еженедельный «Якорь». Он редактировал газету и писал театральные рецензии, неожиданно имевшие большой успех, благодаря необыкновенному одушевлению, которое Григорьев внес в репортерскую рутину и сушь театральных отметок. Игру актёров он разбирал с такою же тщательностью и с таким же страстным пафосом, с каким относился к явлениям остальных искусств. При этом он, кроме тонкого вкуса, проявлял и большое знакомство с немецкими и французскими теоретиками сценического искусства.

В 1864 г. «Время» воскресло в форме «Эпохи». Григорьев опять берется за амплуа «первого критика», но уже ненадолго. Запой, перешедший прямо в физический, мучительный недуг, надломил могучий организм Григорьева.

Поэт умер 25 сентября (7 октября) 1864 г. в Петербурге. Похоронен на Митрофаниевском кладбище, рядом с такой же жертвой вина — поэтом Меем; позднее перезахоронен на Волковом кладбище.

 

Надгробие Аполлона Григорьева на Литераторских мостках

 

 

Разбросанные по разным журналам статьи Григорьева были в 1876 г. собраны в один том Н. Н. Страховым.

 

Библиография Аполлона Александровича Григорьева

 


Количество слов: 2726

К списку поэтов